Как мне вправляли челюсти

Репортаж о проделанной операции.
Предупреждение: не для брезгливых и слабонервных.

1. Предыстория.

Нет, я всегда была совершенно собой довольна, с головы до ног – не придраться. Ну хорошо, неправильный прикус, нижние зубки не смыкаются с верхними, но морды это не портило и вообще было особо не заметно... То есть это я так думала.

... Лет 6 назад я работала на одной фирме, где на погрузке оборудования были заняты исключительно иностранцы – и разумеется, исключительно горячие южные ребятки, так что клеились постоянно. И вот подваливает как-то один, грек, кажется, и, немного стесняясь, мне говорит: «Можно тебе кое о чем сказать?...» Так, думаю, готовимся отшить, но повежливее. «Знаешь, - говорит этот совершенно незнакомый мне грек, а я тихо перестаю верить своим ушам, - раньше у меня это тоже было, а потом сделали операцию – и смотри, все здорово встало!» - и щелкает ровными рядами зубов, а потом, видя мой ступор, продолжает объяснять: «Я сразу замечаю, когда у кого-то такие же зубы, глаз наметан. Ты сделай операцию, обязательно! Кусать-то ведь не можешь?»

Вот тут он был прав. Откусывать я не могла с детства, т.е. оно там все как-то отламывалось во рту, но вот, допустим, с бутербродами всегда получалась драма: хлеб откусывался, а колбаса-рыба нет – так и тянулась целым куском, приходилось судорожно запихивать ее целиком в рот, ужасно неэстетично. И вообще с пережевыванием было нелегко, но привыкаешь-то ко всему... «Не, - упорствовал грек, - оно потом только хуже станет, а операцию тут делают бесплатно, по страховке...» Слово «бесплатно», разумеется, подстегнуло мой интерес. А сложная-то операция? «Да, фигня, - заверил грек, - только потом неделю есть через трубочку.» Какую-такую трубочку? Трубочка оказалась желудочным зондом, и как грек меня ни уверял, что зонд – это ерунда, и вообще – лежишь себе неделю в кровати, а еда в тебя сама течет, кайфово, я оставалась скептичной. У меня к зонду с детства отвращение, причем совершенно теоретическое, по рассказам, – поэтому, кстати, так до сих пор и не знаю, есть у меня какой-нибудь там гастрит или нет.

... А года два назад, залечив очередные пять дырок и вырвав один пришедший в полную негодность зубик, дантист, как всегда, поныл насчет правильной чистки, а потом и говорит: «А вообще, фрау О., все ваши бесконечные беды, разумеется, от прикуса, угу. Вот исправили бы, тогда и кариес бы уменьшился. И вообще... ровно бы встали зубки, а то прям как у ведьмы челюсть торчит...», - последнее я уже сама додумала, но он догадался, что именно я додумала, поэтому сразу засуетился, нет, мол, вы, конечно, и так прекрасно выглядите, да, это было бы пластической операцией, но чисто в медицинских целях, бла-бла...

Я призадумалась. Дело было еще и в том, что я всегда уважительно относилась к своей нижней челюсти – мой подбородок так неопровержимо свидетельствовал о сильной воле, которой у меня сроду не было, что засчет него она у меня как бы и была... А с другой стороны, мда, зубы лечить сильно надоело. Не говоря уже о позоре вытягивания лососины из бутербродов.

Хорошо, говорю, давайте, режьте, запихивайте трубочку. Только побыстрее. Но побыстрее никак не выходило: оказалось, перед операцией год надо было носить брекетсы для какой-то там коррекции – и да, операций к тому же две: через полгода будут вынимать титановые штифты. Какие-такие штифты? Ну, челюсти-то, вам, фрау О., перепилят, да? Т.е. отделят всю нижнюю челюсть от черепа, а потом привинтят на новое место штифтами, которые потом... Брекетсы, отпиленная челюсть, штифты, 33 операции – все это должно было навсегда отвратить меня от этой бредовой затеи, но вместо этого почему-то воодушевило. Видимо, мне понравился размах предприятия. И я пошла приклеивать брекетсы. Ах да, и попутно выдирать еще четыре «лишних» для нового прикуса зуба. (Один, помнится, никак не хотел вылезать, пришлось его перепиливать и вытаскивать частями... но это уже мелочи и вообще другая история.)

2. Собственно оно.

Обещанный год ношения брекетсов вылился в два – что-то там никак не хотело корректироваться. Осточертели мне за это время все эти подтягивания, перетягивания, расцарапанные десны, не говоря уже о невозможности нормально целоваться, до такой степени, что операция стала в конце концов восприниматься как долгожданное избавление и прочая манна небесная. Правда, в итоге оказалось, что и после операции этот сволочизм надо носить еще полгода... Ну да ладно, главное, что после месяцев беготни мне наконец сказали приходить 7-ого апреля с утра пораньше в больницу – как устроюсь в палату, сразу и оприходуют. Уже за две недели до того анестезиолог порадовал меня вкусными подробностями неудачных последствий наркоза, а хирурги не стали очень забивать мне голову последствиями поврежденных в процессе резки челюстных костей нервов, потому что у них была новость поинтереснее: оказывается, отпиливать мне будут не только нижнюю челюсть, но и верхнюю. Иначе нижнюю придется двигать слишком далеко вперед, а так получится миленько, каждой по чуть-чуть. Меня так увлекли подробности перепиливания верхней челюсти, что я чуть не забыла спросить про зонд. Выяснилось, что техника ушла далеко вперед и теперь через него кормят только два послеоперационных дня – а потом можно питаться нормально, супчиками. Полгода.

Напоследок мне вручили таинственную таблетку в конвертике, которую наказали принять ровно в 10 вечера перед тем-самым-днем, после чего ничего не кушать-не пить, ну это понятно. За всеми другими выяснениями я позабыла спросить, а что, собственно, за таблетка, так что потом пришлось Вере выискивать для меня информацию по сети – жрать абы чего тоже не хотелось. Однако информация оказалась настолько туманной, что все же пришлось. И уже утром все стало понятно: перед любой утренней поездкой я обычно трясусь, как цуцик, а тут была спокойна, как слон: ну, операция, паадумаешь. Спокойно приехала, спокойно расположилась в палате по соседству с девочкой-дауном, проглотила еще одну таблетку – «для угнетения нервной системы, вы после нее не вставайте, а то упадете», надела элегантные противотромбозные чулки, улеглась и стала ждать, когда повезут. Таблетка для «угнетения» подействовала странно: меня вдруг разобрало на фик. Так что строчно пришлось записывать банни. Не думаю, правда, что допишу.

Наркоз меня пугал в первую очередь глюками. Врач сказал: да, могут быть, а кто-то из знакомых рассказывал такие несусветные истории, что я не выдержала и накануне пошла выспрашивать в свое любимое ЖЖ-коммьюнити «бесполезные вопросы», у кого, мол, какой опыт. Опыт порадовал разнообразием, кому-то снились Матрицы, но большинство все же вырубилось и тут же проснулось – всё. Только потом разбирает на сентиментальность, предупредили меня. И хорошо, что предупредили.

Все действительно вышло невероятно быстро: куда-то повезли, мальчик стал вкалывать и приклеивать ко мне всякие бяки, попутно делясь своими соображениями о классовом неравенстве в современной Германии, потом тетенька сказала дышать в вонючую холодную маску, я отметила 10 часов утра на циферблате, немедленно открыла глаза – опа: другой циферблат как раз показывал четыре.

3. Что было после. Вот тут пойдет сплошной натурализм – не для брезгливых.

В послеоперационной между койками расхаживал милейший негр в синем халате, который тут же подскочил и спросил, ну как и не хочу ли я чего. Я подумала и поняла, что хочу. Ха, ну еще бы. Волнение мне придавили – сами и виноваты. Потому что, если бы не придавили, я бы, как всегда, носилась, пардон, пописать каждые три секунды, а так все мое, разумеется, осталось со мной. Тут выяснилась приятнейшая подробность: мне не вставили катетер, хотя обещали. Зонд слегка тревожил в районе носа, но пока только слегка, а вот отсутствие катетера – это было чрезвычайно приятно, кто знает – поймет, а кто не знает – тому лучше и не знать дальше. Скажу просто: только избавившись от катетера, человек понимает, что это – быть Человеком. Свобода кишечника – это тоже серьезная штука, но вот свобода пристойно пописать... О-хо-хо. Совсем пристойно пописать мне все же не удалось, пришлось извращаться в лежачем положении, но, когда хочется, не до всяких там манцев, знаете ли. Синий негр был настолько заботлив, что мне страшно захотелось его обнять или хотя бы похлопать по плечу и сказать, какой он замечательный, но я вовремя вспомнила мудрых ЖЖ-стов и взяла сентиментальность под строгий контроль.

Потом меня повезли обратно в палату, где я стала подремывать под непрерывное хныканье девочки-дауна и более воодушевляющие (поскольку разумные) телефонные разговоры третьей соседки. Палаты у них тут вообще неплохие: всего три кровати в один ряд, каждая с подъемником и регулятором спинки, огромные тумбочки, телефон на каждой, пульт для вызова сестры, радио и света подвешен прямо перед носом, клозет вообще шикарный... – в чем мне пришлось немедленно убедиться. Вообще-то еще в полудреме мне удалось зафиксировать наставления медсестры Марике (Я почему-то упорно спрашивала каждую встреченную сестру, как ее зовут, - остаточная сентиментальность, не иначе) насчет того, чтобы я ни в коем случае не вставала до завтрашнего дня, но когда мне опять приспичило, на зов явилась несколько малахольная сестра Лени, которой ну до ужаса не хотелось возиться со мной в этом плане, так что я решилась на подвиг и дохромала с ней до клозета. Но организм мой подвиг не одобрил, поэтому в клозете меня немедленно вытошнило – в молниеносно подставленное сестрой Лени мусорное ведро. Лени была в полнейшем отчаянии и тут же попыталась затащить меня обратно на кровать, но, раз до него добравшись, уходить из клозета я не собиралась, да и блевать на нем было сподручнее.

В кровати меня вывернуло еще пару раз – Лени, причитая и извиняясь, принесла целую стопку картонных кювет, а Марике сделала мне (и ей, надеюсь, тоже) хорошую выволочку и взяла с меня честное слово не вставать до завтра во что бы то ни стало. Я в принципе ничего не имею против такого рода очищения организма, но тут был особый случай: во-первых, у меня с трудом раскрывался рот, а во-вторых, выходила из меня только какая-то премерзкая черная дрянь, которую я сразу приняла за желудочный сок – больше-то во мне явно ничего не было. А если желудок выдаст весь свой желудочный сок, меланхолично размышляла я, то он, небось, примется переваривать свои стенки... Так, в тихой печали я провалялась до вечера – то подремывая, то почитывая журнал Нью-Йоркер (как выяснилось, журнал Нью-Йоркер интересно читать в любом состоянии, даже сквозь заплывшие глазки), то заполняя очередную кювету, а потом мне снова захотелось, ну что ты будешь делать.

Смена успела перемениться, так что пришлось знакомиться с медсестрой Ульрикой. Человек более нервный записал бы ее в категорию «фашистка», я же в конечном итоге остановилась на категории «без дураков». Ульрика тут же заявила, что я належалась достаточно, так что могу и подняться. Э нет, шамкая, пыталась доказать что-то я, эдак я вам тут опять того-с, да и вот сестре Марике клятвенно пообещала... Бла-бла-бла, - и Ульрика бесцеремонно вытащила меня с належенного местечка и впихнула в клозет, где меня, разумеется, опять вывернуло. С легким злорадством я уже представляла себе, как бессердечная Ульрика сейчас падет передо мной на колени и будет умолять взять немного ее желудочного сока взаймы – но она даже и не думала раскаиваться. Проблеваться в моем положении было, по ее словам, самым милым делом, поскольку вот эта черная дрянь – ни что иное как кровь, затекшая ко мне в желудок во время операции, и делать ей там ну совершенно нечего. Я возрадовалась и дальше блевала уже легко и от души.

Ночью все та же Ульрика будила меня каждые два часа, чтобы менять компрессы со льдом на щеках, но тем не менее выспалась я до такой степени, чтобы самостоятельно выползти во все то же место – и на сей раз набраться мужества и посмотреть на себя в зеркало.

Из зеркала на меня мрачно уставилась до неприличия толстомордая желтокожая негритянка, которую вчера где-то хорошо побили: под носом, на щеках и подбородке были налеплены полосы пластыря, один глаз был подбит слегка, а другой заплыл полностью (видимо, зря я всю ночь проспала на одном боку) и напоминал очень спелую сливу. Приоткрыв рот, я обнаружила, что верхняя челюсть таки нависает у негритянки над нижней, но подробности разглядеть было сложно – мешала выходящая из носа трубка зонда. Конец трубки болтался в свободном полете где-то в районе талии, я перекинула его через плечо, попыталась улыбнуться негритянке, отчего та слабо ощерилась из-за потрескавшихся губ, и поскорее вернулась в кровать.

Там меня стали кормить – конец зонда подстегнули к другой трубке, к ней на палке подвесили пластиковый пакет с чем-то бежевым, и вскоре я почувствовала, как что-то прохладное бежит по горлу в желудок. Все это было довольно терпимо, если бы еще зонд не так уродовал, а главное, не забивал ноздрю.

Второй день оказался хлопотным – в основном, потому что мне все время хотелось спать, а приходилось постоянно самостоятельно выползать в коридор за компрессами – лед превращался на мне в кипяток минут за пять – по крайней мере, так мне казалось. Вообще сам день помнится туманно, зато спала я отвратительно: из-за зонда нос постоянно наполнялся сгустками крови, которые приходилось глотать, поскольку высмаркивать нос запретили категорически. В конце концов мне это осточертело, и нос подвергся основательной чистке – умывальник стал похож на свинобойню, зато мне удалось подремать. А на следующее утро у основания шеи у меня вздулись какие-то бугры, наполненные по ощущению пузырьками. Вот, возопил доктор, указывая на меня обвиняющим перстом, надо было глотать, а теперь у вас эмфизема. Я не знала, что сие есть, знала только, что оно бывает в легких, поэтому не удивилась, что меня немедленно отправили на рентген грудной клетки (Слово «торакс» до сих пор приводит меня в трепет.) Видимо, они хотели меня таким образом проучить, поскольку рентген торакса надо было делать в соседнем здании, и плестись туда 300 метров, под порывами холодного ветра мне предстояло совершенно одной. Ползла я в настроении очень близком к классическому «а вот щас умру, и тогда вы все пожалеете», но уже в самом здании с рентгеном мой заплывший глаз зафиксировал парочку интернетовских терминалов на углу, что здорово подняло боевой дух. Т.е. коннектиться сейчас я была явно не в состоянии, но радовала сама возможность.

Легкие оказались чистыми, но пузырьки под горлом и само слово «эмфизема» меня хорошенько припугнули. Нью-Йоркер был проглочен, наступила очередь купленного как-то по случаю «Учителя фехтования» Переса-Реверте, содержание которого показалось мне очень банальным, но зато настроило на решительную волну: кабальерос не поддаются каким-то там сгусткам крови в носу, а мужественно их глотают, решила я. Так что ночь в итоге прошла ужасно: даже когда мне удавалось проваливаться в дремоту, мне снилось, как я глотаю эти чертовы сгустки, более того, другие люди соревнуются со мной за право их глотать – в моем же горле! Сны были совершенно шизофреническими и в то же время пугающе реальными (честно говоря, после пары таких ночей я лучше начала понимать мучения Гаррика в пятом томе), так что следующий день был проведен в состоянии, близком к коматозному.

К сожалению, так казалось только мне, остальные были уверены, что мне просто не хватает свежего воздуха и вертикального положения. Среди этих самых остальных мне смутно помнятся члены собственного семейства, один из которых бодро напялил на меня куртку и вытащил на свежий воздух омерзительно прокуренной террасы, а другой при первом взгляде на меня обиженно заявил: «Ну вот папа, ты обещал, что она будет, как монстр, а она просто толстая!» Это им еще повезло, что с меня как раз в тот день сняли пластыри. Зато связали обе челюсти за зубы тугими резинками и вручили кривые ножницы на веревочке: чтобы перерезать резинки, если захочется блевануть. Пока так и не захотелось, но ножницы я из больницы честно стырила и таскаю на шее до сих пор.

Дальнейшее уже начинает сливаться в один день: девочку-дауна выписали; с другой соседкой (катаракта) мы здорово подружились; с Переса-Реверте я перешла на Ф.Пулмана, который тоже оказался фигней, да еще и более неубедительно закрученной; спала я исключительно днем, где-то часа по два в сутки, ощущение утюгов на морде не проходило, хотя отечность слегка спадала; от слабости пыхтела, как паровоз, и, доползая до террасы, успевала посидеть на каждом стуле коридора; но все мои настоящие мучения сводились к одному Врагу Номер Один – зонду. Эта чертова трубка терзала мой нос уже четыре дня вместо обещанных двух, кровь все еще заливала умывальник, отсутствие настоящей еды, да еще и ее запахи с подноса соседки, изводили не на шутку... Снять ее обещали вечером, которого я начала ждать уже с полудня, бесцельно таскаясь по коридору и умоляюще заглядывая медстестрам в глаза. В конце концов вид этого полудохлого зомби утомил их окончательно, так что меня приставили к стенке, сказали не смотреть и глубоко дышать... и совершенно безболезненно извлекли эту дрянь! Всю мою слабость как рукой сняло, и я даже попрыгала.

И впервые проспала всю ночь. А наутро мне дали настоящий завтрак. Т.е. две плошки перетертого морковного супа, которые я съела с огромным воодушевлением, правда, пролив половину из-за резинок и неоткрывающегося рта: суп надо было как-то протискивать сквозь зубы, а втягивать щеками тоже не получалось. Зато потом было какао... (Вообще пить можно было и с зондом, но только через специальную трубочку и только воду и травяные чаи.) А на обед потрясающий клубничный сироп... Жизнь явно налаживалась, а когда у пациента в больнице жизнь начинает налаживаться, его тут же оттуда выпихивают, и это правильно.

В день перед выпиской я наменяла мелочи и пошла навещать виртуал. На самом деле я как-то однажды даже умудрилась дотащиться до него в полувменяемо-зондированном состоянии, но он как назло не работал, что тогда сильно подкосило мою и без того ослабевшую психику. Но на этот раз и тонус был приличным, и сеть работала, как зверь... и тем не менее подключилась я далеко не сразу, поскольку в том же фойе с компьютерами вдруг случился концерт. Самый настоящий скрипичный концерт. Сначала я не поверила своим ушам, а потом глазам: на стульчиках восседали пациенты, маленькая сцена была занята пианино, а перед ним стояла девочка лет восьми и насупленно терзала скрипку Кармен-сюитой. Скрипка мучалась, девочка пыхтела, но не сфальшивила, что удивительно, ни разу. Мне было плевать на исполнение – музыки оно не портило ничуть – я просто стояла и таяла, как масло. Ну и поревела чуток, разумеется, под влиянием момента, - он того стоил, несмотря даже на прибавившуюся отечность.

Ребенок закончил играть и сошел со сцены под жидкие овации престарелой публики, а мне жутко захотелось поблагодарить пухлого ангела лично, но как было решиться с такой жуткой рожей и артикуляцией? Я же ее так скорее напугаю? Балда, сказала я себе, для самой-то что важнее – ревьюшка или кто ее написал? А юные таланты вообще надо поддерживать. И девочка, действительно, совершенно меня не испугалась, довольно просияв от моих шамкающих восторгов – а кто бы сомневался.

***

Вот так, господа, всем хороша немецкая больница: родственников пускают круглосуточно (папу в родильное отделение, например, сразу после рождения ребенка – и пусть возится с ним с утра до ночи), одежду можно носить свою (казенные халатики-пижамки там отсутствуют как класс), интернет под боком, и даже концерты в ней дают, кто бы мог подумать. Но дома все равно лучше. Родственники признают пока с трудом, щеки все еще набиты утюгами, миксер работает без продыха... В общем, все в порядке.

(с) Долли Обломская