Студент N.

(Написано в 14 лет, после бесплодных попыток родить сочинение по "Преступлению и наказанию". Сейчас кажется альтернативным вариантом самого романа.)


Когда студент N хотел поесть, он ни в коем случае за стол не садился, и пальцами не щелкал, и не постукивал ими по накрахмаленной скатерти в предвкушении скорого появления на ней различных блюд, сменяющих друг друга в строгой последовательности. Нет! Да и к чему столько хлопот, когда на самом деле хорошо, сытно поесть можно более легким и приятным способом, а именно, валясь на покрытую ветхим пледом кровать, закрывая глаза и начиная мечтать, выискивая в закоулках памяти все новые и новые, невиданные и некушанные блюда. Да, фантазия у бывшего студента была богатейшей! Чего только не приходилось ему попробовать – и заливную рыбу, нет – красную рыбу, или нет – осетрину, но не горячего (горячего студент не любил), а холодного копчения; и чтобы стол был сервирован по-человечески: ряды вилочек и специальных ножей разных размеров, майсенский фарфор... вот тут должен быть жареный поросенок с чем-нибудь (студент так и не решил окончательно, с чем) во рту, различные паштеты, сыры (тут N облизнулся и сглотнул, как голодный кот), соусы, вина, анчоусы (почему анчоусы, N так и не понял, он вообще плохо представлял себе анчоусы, но звучало это вкусно), бифштекс с кровью, еще что-нибудь с кровью, курица, например (автор не смеет назвать N кровожадным, он и сам не прочь съесть что-нибудь с кровью). Но больше всего N любил представлять себе процесс поглощения пищи: он смаковал каждый кусочек, обсасывал каждую селедочную косточку, выгрызал хрящики из куриных костей, долго держал во рту тающие ломтики балыка... Но самой горячей и дикой мечтой его было изжарить быка целиком, но только, чтобы бык был и не бык вовсе, а гора мяса и только мяса, как рисуют на таблице в мясной лавке; а потом, взяв огромный остроотточенный нож или еще лучше – кинжал (но не топор, о топоре N думать не любил), разделать это розоватое, призывно источающее невероятные запахи сокровище точно по упомянутой выше таблице.
Что интересно, N даже не очень хотелось это мясо съесть, его волновал только процесс разделывания.

Далее шел десерт. Иногда к десерту N так наедался, что не мог выдумать что-нибудь более-менее стоящее, и поэтому чаще всего воображал себе прохладительные напитки, которые он не пил, а цедил мелкими глотками, или же крепкий черный кофе. А то вдруг ему вздумывалось выпить кофе со сливками, и тогда перед его глазами появлялся обливной, сам по себе вкусный сливочник, и он с упоением представлял, как тяжелая ровная струя сливок падает в кофе, и жидкость постепенно, клубясь, как будто внутри закипают вулканические силы, меняет цвет. Тут появлялось блюдце с бисквитами или вазочка с сухим крошечным печеньем. N называл это почему-то "устроить английский вечер".

По наблюдениям автора, после еды и после отдыха после этой еды у людей непременно появляются свежие силы, они чувствуют себя бодрыми и готовыми куда-то зачем-то идти, что-то совершать, суетиться и т.п. К сожалению, подобного нельзя сказать о работе мысли. После еды она отнюдь не бегает, а лишь незаметно удаляется. Интересно, что именно поэтому, чем больше ел студент N, тем хуже у него получалось выдумывать, что бы еще поесть. Впрочем, не всегда. Иногда он, наоборот, разгонялся к концу и ничего, кроме рулетиков, начиненных черносливом и шампиньонами, есть не желал.

Но мы отвлеклись. Итак, студент N, повинуясь общему правилу, почувствовал себя как никогда бодрым и решил прогуляться, так как делать ему было особо нечего. Еда была очень питательной, и поэтому неудивительно, что ему удалось благополучно выйти из комнаты и даже из дому, почти ни разу не споткнувшись. Он был чрезвычайно рад, что кухонная дверь была закрыта и с хозяйкой встретиться не пришлось, так как она обладала очень неприятной особенностью открывать везде окна и двери, так что N непременно сдувало от внезапного сквозняка.

Из дома он вышел, открыв дверь, между прочим, довольно тяжелую, почти с первого раза. То есть, он толкнул ее, и получилось бы очень красиво, если бы дверь открывалась наружу. Однако же N пришлось признать свою ошибку и прозаически-униженно тянуть дверь на себя. В конце-концов он очутился на улице и с удовольствием вдохнул свежий воздух полной грудью. Если бы не стойкий запах карболки и подгнившей рыбы, он, вероятно, и удержался бы на ногах, но это причудливое сочетание подорвало его силы, и несчастный N стал медленно (нет, не падать, а то автор сравнил бы это с гибелью героя трагедии) валиться куда-то на бок и непременно упал бы, но его подхватил подходивший в это время к дому друг его, тоже бывший студент, NN, совесть которого наконец-то пробудилась и приказала навестить приятеля.

NN пытался заговорить с беднягой, но тот уже ничего не слышал. Тогда он внес N в дом, нашел хозяйку и приказал принести водки.

Следует заметить, что NN был исключительно деловым и мудрым человеком. Он, единственный из всей братии бывших студентов, зарабатывал на жизнь, давая уроки и получая в месяц около пяти коп., а иногда и больше, и служил по этой причине предметом зависти всех остальных. Студенты звали его щеголем из-за умения элегантно одеваться и правильно пользоваться ножом и вилкой за столом. Да, мы вынуждены признать, что, хотя некоторые считают, что деньги портят человека, NN они отнюдь не испортили, а наоборот, привили ему хорошие манеры и (в сочетании с природной смекалкой) мудрость и спокойствие при любых обстоятельствах.
Один только N не завидовал ему, так как умел пользоваться ножом и вилкой и был по природе стоиком, не считая NN виноватым в своих бедах. Поэтому он был единственным человеком, с которым NN мог общаться без всякого для себя вреда, т.е. был его другом.

NN внес своего друга в комнату, аккуратно положил на кровать и попытался влить ему в рот немного спирту. Однако N тотчас очнулся, чихнул оглушительно и заявил, что кроме хванчкары ничего не пил и пить не будет. NN понял, что приятель бредит, тем более, что, произнеся эти загадочные слова, N снова впал в забытье. На этот раз он не приходил в себя довольно долго, а когда пришел, NN уже успел вскипятить чай и сварить принесенное с собой яйцо.

Дело в том, что после второго обморока N он поразмыслил и, так как был сообразителен, быстро догадался, что N ничего не ел, и даже вычислил по его виду, что не питался он уже несколько месяцев.

Нет, все-таки деньги немножко искривляют линию мысли человеческой. Примером тому может служить направление этой мысли у NN – он долго не мог догадаться, отчего же так голоден его приятель. Первой пришла ему в голову идея о голодовке, потом он решил, что N не ест на пари, и лишь через несколько минут тягостных раздумий он понял, что есть его другу попросту нечего, и сразу принялся за дело. И когда N проснулся, перед изумленным лицом его был поднос со всевозможными яствами, которые он тут же принялся поглощать. NN задумчиво смотрел на своего друга, впервые осознавая, что значит быть по-настоящему увлеченным своим делом, будь то даже уничтожение яйца в мешочек.

После еды NN предложил N погулять для улучшения пищеварения, но N отказался, внезапно вспомнив про одно неотложное дело. Ему надо было пришить к воротнику топор. Он сам удивился этой неожиданной мысли, так как не понимал, зачем нужно пришивать к воротнику топор и, самое главное, как это делается. Для чего-то это было нужно, но для чего? – это напрочь вылетело из его памяти. Он спросил об этом у NN, и тот высказал предположение, что для веса, чтобы не быть таким легким. Нет, N чувствовал, что это не то.

Он подумал, что, может быть, для быка, и вдруг обрадовался – хоть бык не выскочил из головы. Но тут же вспомнил, что для быка он собирался взять нож или кинжал. N сжал голову руками и попытался потрясти ее, как мы трясем калейдоскоп, чтобы упорядочить осколки своих мыслей. Но, как он ни старался, ответ ушел из его сознания раз и навсегда.

NN продолжал настаивать на прогулке, так как считал, что на свежем воздухе N быстро все вспомнит, а после еды он все равно ни до чего не додумается (как видите, NN был сторонником теории отсутствия мыслей после еды). В конце концов ему удалось уговорить N выйти, предупредив предварительно, чтобы он не дышал слишком глубоко.

Они встали, убрали со стола и вышли из комнаты, которая сразу стала чуть просторней.

Конец.

(c) Долли Обломская

к оглавлению